В первую очередь всё зависит от прихода, есть приходы где и церковь восстанавливается и батюшка на машине ездиет и при этом строит свой дом. При чём не в ущерб церкви.
Согласен, что есть приходы где одни бабульки, но церковь с Божией помощью восстанавливается, а батюшка он же не сразу же стал батюшкой. Есть знакомые, друзья, родственики то же могут помочь и с машиной и во всем остальном.

Что касается машин из храма Христа Спасителя, то половина автопарка Патриархии стоит на балансе гос. структур, не буду вдаваться каких.

Что касается финансового вопроса, всё на совести правищих Архиерев.

Если вы не верите - тогда - судите их мирским судом. А то все у нас выходит наполовину - от них хотим святости, а от себя свободно осуждаем.

У меня Вопрос к батюшкам:
Как не впасть в осуждение ближнего, других не вводить в соблазн осуждения.
Что допустимо, а что нет и как более правильно записать всё это это в правилах форума?

Замечательная мысль! Хорошо бы записать такое в правила форума. Тем более это не просто осуждение, а осуждение СВЯЩЕННИКОВ.

В судебной практике царской России был случай, описанный юристом Плевако. В одном городе за совершение какого-то преступления был арестован священник. Его судили судом присяжных. Собралось много народа, все шумели, возмущались: как же так, духовный отец, а совершил преступление! Когда пришло время выступать защитнику, он обратился к присяжным, ко всем присутствующим с вопросом: “Сколько лет этот священник служил в вашем городе?” Люди ответили: “Несколько десятков лет, но мы так и не сумели распознать его истинное лицо”. Тогда защитник сказал: “Он несколько десятков лет служил вам, выслушивал на исповедях все ваши грехи и прощал их вам, так неужели сейчас вы не простите его?” Весь зал поднялся и стал требовать освобождения священника. И он был освобожден.

В нашей жизни легко осудить пастыря, своего духовного родителя. Но имеем ли мы право на это? В заповедях Божьих сказано: Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле (Исх. 20, 12). Это единственная заповедь с обетованием, то есть с обещанием долгой жизни при условии соблюдения заповеди. Если хочешь жить долго, тебе вовсе не нужно ездить в Гималаи, глотать мумие или гербалайф. Путь к долголетию один – почитай отца и мать. Я часто напоминаю на исповеди об этом и обращаю внимание прихожан на то, что очень важно почитать и православных духовных пастырей. Святитель Иоанн Златоуст так говорит тем, кто позволяет себе ругать патриарха, осуждать епископов, плохо говорить о священниках: сказано в законе Моисеевом: кто скажет плохое слово на отца, того надо побить камнями, а кто ударит отца – сжечь живым. Но кто такой отец земной? Тот, кто рождает тебя к жизни временной. А кто такой отец духовный? Тот, кто рождает тебя через крещение, через покаяние к жизни вечной. И далее святитель делает вывод: сколь велика разница между жизнью временной и вечной, столь велика разница между ответственностью за то, что посмел обругать родного отца, и ответственностью за оскорбление или осуждение отца духовного. Если при вас ругают какого-либо батюшку, бегите оттуда, так как вам не дано право судить священнослужителей. Это – компетенция высшей церковной иерархии.

Священник Олег Стеняев

http://www.hram-st.obninsk.ru/arxiv/2008/gaz589.html

Не нужно обсуждать эту тему-это не нашего ума дело.
Давайте будем просто тихонечко молиться Господу и радовться тому,что у кого-то всё хорошо и у нас всё Слава Богу!

Эту фразу я слышу регулярно от самых разных людей. То ли они и вправду видят священников только за рулем иномарок, то ли это миф такой народный в духе поэмы «Кому на Руси жить хорошо», не знаю. Как-то так вышло, что священник на «мерседесе» мне пока еще не встречался, поэтому сказать я про него ничего не могу.

Священник для обычного человека, светского, с советским прошлым — фигура неоднозначная. То ли Дед Мороз, то ли Карабас-Барабас. Но по русским традициям — отпевать-крестить, а теперь — освятить квартиру-машину — нужно: «Мы ж не басурмане!».

И получается такой комбинат религиозно-бытовых услуг, где ходят дядьки с бородами, поют странные песни и еще деньги за это берут. При слове «священник» у постсоветского большинства возникает четкий ассоциативный ряд: церковь — похороны — старухи… Ну и, конечно, деньги — венчаться, креститься, отпевать — «знаете, сколько они берут! В церкви денег — куча».

Помню, в кладбищенской церкви шла служба, стояло несколько человек исповедоваться и с десяток прихожан слушали проповедь, день был Пантелеимона-целителя. Зашла пожилая пара, бабушка с дедушкой, встали в уголок под лампу — записочки писать, о здравии, об упокоении. Диакон как раз дошел до того места жития, когда по молитвам Пантелеимона дитя воскресло, а ехидну разорвало в клочки, как его негромкий голос был заглушен зычным басом дедули: «Татьяну-то забыли, запиши Татьяну-то!». Бабушка что-то ему зашептала. Но дед был непреклонен: «Чего шептать-то! Мы сюда по делу пришли, не то, что эти!» — и широким жестом обвел церковь. Трогательная это была картина — дедушка уже понял, что церковь — нужна, записочки писать, но еще не уяснил, чем она отличается от почты.

Я и сама, будучи ребенком советским, воспитанным на картинках из журнала «Здоровье» (…ей бы песенку спеть пионерскую,/ на лужайке плясать без помех,/ но твердит ей мораль изуверская/ радость — грех, все телесное — грех), к священникам долгое время относилась настороженно — был какой-то подсознательный страх. Впрочем, это быстро прошло. Хотя, помню, как сложно мне было в первый раз сложить ладони лодочкой и попросить благословения. С тех пор я встречала много разных священников.

Видела священника-директора приюта, священника-строителя, священника-художника…

Интересно, что часто у светского человека назвать священника «батюшкой» почему-то язык не поворачивается. Как-то на встрече с отцом Андреем Кураевым некто допытывался, какое у того отчество. Видела я монаха, обучающего слепо-глухих детей, видела батюшку, который ходит в психоневрологический интернат к больным с тяжелой умственной отсталостью, видела в хосписе православного батюшку-англичанина. Батюшки, с которыми мне довелось общаться, были из разных городов. И кроме службы занимались они множеством разных хороших дел. Настоятель церкви на Мамаевом кургане вместе со своими прихожанами взял шефство над ближайшей воинской частью. В местной газете регулярно пишут что-нибудь вроде: «…прихожане вручили денежные призы военнослужащим 8-й мотострелковой роты, которые заняли первое место в войсковых учениях». А недавно этот батюшка собрал инспекторов ГИБДД и прочитал им лекцию о грехе мздоимства. Он, кстати, не только культмассовой работой занимается, его стараниями ни один инвалид-«афганец» из госпиталя без протеза не ушел, собирали деньги всем городом.

Как-то пришлось мне побывать в Тихвине, там один батюшка 10 лет назад основал приют для бомжей. Это вообще-то большая редкость, чтобы такое учреждение столько лет успешно работало. Чтобы посмотреть на это чудо, я и поехала в Тихвин. Несколько часов езды автобусом от Питера по серой дороге, сквозь сплошной туман, без огней. В романе Клайва Льюиса в мир иной попадают именно на таком вот автобусе. Кстати, на обратном пути автобус сломался, и я всерьез опасалась остаться в Тихвине навсегда. В этом городке есть икона Тихвинской Богоматери, а больше нет ничего. Ощущение, что время здесь застряло где-то в глухом «совке». Памятник Ленину на главной площади указывает на храм. Из примет современности — только ларьки и предвыборные листовки. В трапезной храма, где меня кормили с дороги, пожилые женщины пекут просфоры, здесь по-домашнему пахнет кислой капустой, чай наливают в расписные чашки, а время, кажется, не течет совсем, здесь все — вне времени: и этот щербатый чайник, и эти женщины по локоть в муке. Тихвин.

Вместе с батюшкой идем в бомжиный дом. По пути разговариваем, почему заведение такого типа работать не может. Во-первых, среди этой публики невозможно поддержать дисциплину. Во-вторых… Во-вторых и в-третьих — опять дисциплина, в нее все упирается. Соцприют в Москве моментально вырождается либо в ночлежку, из которой ходячие по утрам катят колясочников к метро — просить милостыню, а вечером возвращаются ее пропивать, либо во что-то среднее между тюрьмой и больницей. Подлечатся, отогреются и снова идут на улицу. А еще у них никогда нет документов. А вот тихвинский батюшка договорился с милицией, чтобы документы восстанавливать. И милиция вместо того, чтобы бомжей гонять, занимается тем, чем должна заниматься. Только и всего. Зачем же батюшка, настоятель самой большой в городе церкви, бомжей пригрел? «Жалко их,— говорит.— Зимой, в мороз, стучится человек — раздетый, голодный. Что с ним делать? У меня одно время и в бане жили. Выделила администрация нам аварийное здание, мы его восстановили».

Бывает, конечно, что человек приезжает в Тихвин издалека, прослышав о батюшке-странноприимнике. Но в основном бомжи в Тихвине свои, местные, пьющие, безработные. На много километров вокруг — мертвые и умирающие деревни, где никакой работы, а выпивки сколько угодно. Целый день я провела в Тихвинском доме милосердия. Прав был киношный Жеглов, «милосердие» — поповское слово. Двухэтажный дом, крашен в апельсиновый цвет. Собака на цепи, сарайчики, огород. Деревянная скрипучая лестница на второй этаж. На щите у входа — распорядок дня, в рамочке — поучение «О матерном слове» Иоанна Златоуста. По дому меня ведет Лена, волосы ее желтые от гидроперита, улыбка щербатая, но глаза светлые, ясные, одежда — чистая. Мужчины днем на работе, дома только женщины, Лена да Катя, и комендант, Катин муж, щуплый мужик с татуировкой на руке, пишет в кабинете бумаги. На обед будет «суп с макарон», а на ужин «пшена каша с жиром». Жиры вчера в городе закупили, хорошо! О себе говорят уклончиво, неохотно. Лене 40 лет. Здесь больше года. «Что у меня случилося? С семьей не очень хорошо сложилось. И вот обратилась сюда, к батюшке. Приютили меня, очень я всем благодарна».

Они хорошо живут. Вместо водки вечером чай с конфетами. Показывали свой дом. Тут есть даже комнатка-читальня, в которой читают они вечерами растрепанные книжки советских времен, про труд и про войну: «У нас и «Повесть о настоящем человеке» есть, и «Как закалялась сталь». Библиотеку расформировывали, все книги нам отдали!». Показывали швейную машинку: «Тут же мужики одни, каждому трусы надо. Покупать — никаких денег не хватит. Вот чехол на диван сами сшили!», показывали банки с заготовками, двух свинок в сарайчике, баню. Хозяйство тут натуральное, существуют тем, что сами вырастили, и тем, что заработали на стройке, в храме.

Они все, как протрезвеют, такие рукастые — что хочешь сделают, хоть сарайчик построят, хоть часы починят. Говоря о сарайчике, батюшка мрачнеет. Серега, который сарайчик строил, прошлой зимой пошел в соседнее село и замерз по пьяни. Спиртное тут под запретом. За пьянку выгоняют сразу же. Во дворе, в вагончике — отдельная столовая, где каждый день садится за стол человек 20 «диких», тех, кто не хочет жить по распорядку, да еще и без водки. Поэтому обитают они где-то «на воле», но пообедать приходят регулярно.

Батюшка рассказал мне, в чем секрет его странноприимного дома. Потом я узнала, что по этому же принципу устроены подобные приюты во всем мире — хоть в Тихвине, хоть в Бруклине. Тихвинский батюшка принципы эти угадал стихийно — жизнь заставила. Во-первых — никакого персонала, самоуправление. Бездомные лучше всего слушаются и понимают своих, во-вторых — трудотерапия. За ней в глубинке далеко ходить не надо. Без трудотерапии там не выживешь. Для социальных служб работа с бездомными — обязанность сложная и противная. Куча инструкций, а придет человек, и не знают, что с ним делать — не имеют права поселить, не имеют права лечить. А у батюшки в Тихвине столовая — для голодных. Пришел человек — покормят без всякой справки. А дальше — кто как. Кто неделю проживет, кто месяц, а кто насовсем останется. Так и живет бомжиная обитель в Тихвине уже десять лет. А брат этого батюшки, тоже священник, в Ульяновской области восстановил несколько храмов, строит дороги и мосты, а для бабушек открыл богадельню. Журналисты окрестили его «градообразующим батюшкой». Видимо, это у них семейное. А еще один батюшка мне жаловался: «У меня текучка большая, только обучишь хор, а тут у них уже срок кончается». Батюшкин хор в тюремной церкви поет. Я спросила, много ли народу из его хористов по второму разу в тюрьму попали, батюшка задумался, а потом вздохнул: «Да был один». Это за десять-то лет!

Что было бы в этих глухих углах, скорбных домах и прочих безрадостных местах без этих священников? Часто батюшки эти расхлебывают последствия нашей свободы — возятся с выпускниками детдомов, сиротами, брошенными бабушками, кормят голодных, утешают обиженных. Папа, бросивший четверых детей, живет себе спокойно с новой женой, а бывшей его семье помогает, чем может, местный священник. Только про этих батюшек мало кто знает.

Церковь и общество — противопоставление мнимое. Церковь не в резервации живет, а в этом самом обществе, в том самом государстве, от которого она отделена. И проблемы у священников ничем не отличаются от проблем остальных граждан нашей страны. Они так же заботятся о детях, о больных старых родителях, так же испытывают нехватку денег, болеют, решают квартирный вопрос и ходят по инстанциям в надежде получить хоть что-то от нашего общего государства. Порой церковь и общество разделяет тонкая стенка панельного дома.

Подмосковье. На этой улице все дома — пятиэтажки. Все пятиэтажки — красные, а эти четыре — бледные, как поганки. Тут городская администрация селит льготников. Просит кто-то у государства квартиру, оно его, многодетного, сирого, убогого — сюда, в бледную пятиэтажку. Каждые три года договор найма пересматривают. А за три года многое может произойти. Например, в многодетной семье дети могут вырасти. И вот ты уже не льготник, иди, куда хочешь, освобождай для другого льготника жилплощадь.

В таком доме на пятом этаже живет Света. У Светы — муж и дочка Вика, больная ДЦП. «Во второй комнате сосед жил, умер. Комната пока что наша,— говорит Света.— А как дальше будет — не знаю, пересмотрят договора — переселят нас в коммуналку. А в коммуналке, с больным ребенком — как? Учительница придет с Викой заниматься — куда ее, на кухню?». Недавно денег заняли, дверь поставили железную. Старую дверь пьяный сломал. Девочка дома одна была, алкаш ворвался, напугал ее до полусмерти, это днем было, Света в магазин ушла, а муж ее на стройке был. С мужем Свету сосед познакомил. Сосед у Светы священник, вдовый батюшка. Светин будущий муж у него в квартире ремонт делал, холодную стену утеплял пенопластом. Вот, поженились. Живут хорошо, тихо, муж у Светы не пьет совсем, что для этого дома, конечно, удивительно.

«Батюшка!» — кричит Света. И приходит батюшка. Ему там, за стенкой, слышно. Стены-то картонные. Батюшка тоже здесь временно. Пока матушка была жива, своего угла не было, да и сейчас нет. А детишки — есть. Шестеро.

Представьте себе ситуацию — у человека умерла жена. Остался он один с пятью детьми и… взял к себе еще приемыша из приюта. Работает, не пьет, детей воспитывает. Что бы вы про такого мужчину сказали?

Священник, как солдат, человек подневольный. Служил наш батюшка сначала на Волге, там и детки пошли. Потом стал хлопотать о переводе — матушка очень болела, ей климат не подходил. Перевели в Подмосковье, дали домишко, который пустой стоял пять лет, а до этого в нем три поколения алкашей жило. Дети тогда у батюшки маленькие были, а удобства все — во дворе. Записали матушку с батюшкой в очередь на жилье, только эта очередь с тех пор не сильно продвинулась. «Сейчас лучше стало,— говорят батюшкины дети,— в частном доме мы за водой на колонку ходили». Теперь вот дали эту квартиру, трехкомнатную, тесную, холодную, да и ту — временно. На наружной стене при прежних жильцах росла черная плесень, батюшка делает ремонт, утепляет стену пенопластом, а термометр все равно +16 °С показывает, а ведь не зима еще. Да хоть бы эта квартира своя была, так ведь нет! На следующие три года договор продлят, а потом несовершеннолетних детей всего двое останется. Да еще приемыш, на которого батюшка от государства ни копейки не получает.

Андрюшку крестили за бутылку. Сердобольная старушка узнала, что у соседки-алкоголички ребенок не крещен. Поставила соседке бутылку, чтоб разрешила мальчика крестить. Пока бабуля собиралась в церковь, соседка бутылку выпила и за второй явилась. Приходит бабушка в церковь и говорит: «Вы, батюшка, его окрестите, вот только крестной я быть не смогу. А то будет ко мне за бутылками бегать, вроде как к родственнице». Получается, что некому крестным быть. Мама пьет, папа — наркоман, соседка боится, что делать? Батюшка сказал: «Пишите крестным меня». А через год мальчика в приют забрали, он свидетельство о крещении достал и показывает: «Вот у меня родственник, крестный». Вызвали батюшку в приют. Пожалел он Андрюшку, крестник же — не чужой человек. Подписал бумаги, чтоб мальчишку на выходные и каникулы брать. Как-то взял на каникулы… и не вернул. Договорился в приюте. Патронат батюшке не дали, опекуном Андрюшки отец-наркоман записан. Он и телефон знает, и адрес, только в гости не торопится. А мама — заходит иногда. На ногах не держится, хорошо, если не буянит. Батюшка ее в дверной глазок перекрестит, а дверь не открывает: «Иди с Богом, нечего мальчишку мучить». Андрюша с батюшкиным сыном в один класс ходит, за одной партой сидит.

Батюшка — второй священник в храме, зарплата у него копеечная. А просить никогда не умел, ни у начальства, ни у государства. Собрал бумаги, ходит с ним по учреждениям, а там только руками разводят: «Помочь не можем». Имущества батюшка совсем не нажил, только детей. Смотришь на шкафчики эти старенькие, на кровать детскую, сколоченную из бруса,— плакать хочется. Хорошо, кто-то из прихожан помог кухню обустроить, хоть кухня теперь в порядке. Таких священников часто описывал Антон Павлович — простой батюшка в потертой рясе. Он не умеет просить. Весь день в своей церкви, с прихожанами, вечером — дома с детьми.

Кроме того, что он всем нам батюшка, он еще и детям своим — любящий отец. И ему, как любому из нас, хочется их вырастить и выучить. Старший в институт поступил, на первый год учебы наскребли денег, а дальше как? Правда, дочки, их двое, погодки, в училище поступили, стипендию приносят.

Здоровые, нормальные, красивые дети у батюшки. Все до одного. И никакого конфликта отцов и детей, кстати. Папу любят, друг другу помогают, учатся хорошо, в доме порядок, младшие обихожены. Выживают, как могут. На семь человек — обед приготовить, белье постирать без машинки, да просто прокормить всех — попробуйте. Справляются все вместе. Когда я выходила из батюшкиной квартиры, в подъезде пришлось перешагивать через тело, протянувшееся через всю площадку. Пахло перегаром и мочой. Валялись предвыборные листовки. «Вот так у нас»,— смущенно сказал провожавший меня батюшка.

Ехала я от батюшки, вспоминала его житье-бытье, и комок к горлу… «Младший у нас пуганый,— рассказывает батюшка.— Он один с матушкой был, когда она умирала. Соседи говорят: три дня их не видели. Старшие тогда в лагерь уехали, а я — к больному отцу. А у матушки — сердце слабое. Сколько она умирала, как она кричала-плакала, никто не знает». «Я ночью к соседям побежал,— рассказывает младший, смешной мальчишка в желтой маечке,— стучал-стучал, не открыли, а до звонка я не достал. Надо было в окно им камень кинуть, надо было в окно…» — дальше он говорить не может.

Без матушки живут уже четыре года и Андрюшку взяли уже без матушки. А у него-то, между прочим, и мама есть, и папа, да только толку никакого. Тихо живут, хорошо. Кошка у них недавно окотилась, трехцветная, предлагали котенка на счастье…

А про священников на «мерседесах» я ничего не знаю.

Алиса Орлова

Владимир Гурболиков
Я не отрицаю, что в Церкви земной масса несовершенств. Они есть, и они будут, поскольку грех не может быть полностью преодолён человеком в земной жизни.
Мы можем с Вами обсуждать и перечислять эти грехи и проблемы, можем думать, что и как сделать, чтобы стало лучше. Но в любом случае, уверен — даже если бы каждый член нашей церкови был безгрешен как Сам Христос, в оценках и мнениях её противников НИЧЕГО бы не изменилось. Увы.
А видел я всякое. Хорошее — в первую очередь. Видел священника, который не отменял исповедь, несмотря на тяжелейшую болезнь. Был свидетелем того, как он приютил попавшую в беду женщину, беременную, нарываясь на подозрения и дикие обвинения (прошло время — и стало ясно, как верно и по-христиански он поступил). Видел другого батюшку, который попивал и бывал груб. Однако, этот священник, когда у него были страшные почечные боли, делал себе уколы ортофен прямо сквозь облачение, но службы не прерывал. Он НИ РАЗУ за примерно десять лет служения не отменил НИ ОДНОГО БОГОСЛУЖЕНИЯ… Я знаю священника, который, узнав, что мой знакомый перестал молиться, «западая» на компьютер и телевизор, ездил вечерами к нему через всю Москву и читал молитвы вместе с этим человеком. И поддерживал того в унынии. Я видел множество треб — крестин, соборований, освящений, отпеваний, где священники не брали ни копейки (да, так бывает, и намного чаще, чем думают некоторые!). Мне пришлось видеть немало священников, страдающих варикозным расширением вен на ногах из-за предстояния на долгих богослужениях. Я видел смертельно уставших служителей, которые, тем не менее, не могли отказать ни одному просящему вопреки страшнейшей усталости. Я видел угрозы в адрес священников, видел слёзы, безденежье, семейные катастрофы. И ещё много, много чего виделось, ПОСЧАСТЛИВИЛОСЬ видеть — хотя было и политиканство, и антисемитизм, и стяжательство. Но то, что есть это дурное в церковной среде, меня не может отвергнуть от главного — от молитвенного заступничества за меня и за нас этих молитвенников, тружеников, священнослужителей, жизнь которых, труды, слёзы, нужда для большинства из нас сокрыты. Молитва — это не пустой звук для верующего (и даже маловерного!) сердца! Она выше всей этой суеты с политикой и деньгами. Она нас только и способна соединить. Но мало кто готов спуститься пусть на несколько ступенечек со своего гордого крылечка, чтобы повторить хотя б ту малую малость, что есть в песне Шевчука:
«Отпустил попам грехи я,
Чтоб они мне отмолили
Все, что мне друзья налили…»
Нужно сохранить в себе хоть капельку любви и веры живой… Иначе — всё покажется плохо.
Всеукраинский журнал «Мгарскій колоколъ»
№ 70, ноябрь 2008